Лина Скворцова


Психолог, руководитель НКО «Синяя птица»,
мама шестерых детей, двое из которых приемные,
один усыновленный.

С благотворительностью Краснодар знаком плохо. Зато он хорошо знаком с Линой Скворцовой — женщиной, чье имя заменило десятки социальных роликов и сотни пластиковых боксов для пожертвований. Она не похожа на строгую тетеньку из соцзащиты, на человека, который ждет подаяния, на мать 6 детей она тоже не похожа. Мы выбираем дату интервью, потому что Лина в отпуске, и надо успеть сделать тысячу дел: провести несколько благотворительных мероприятий, собрать детей в школу, купить корм домашним животным и забежать к врачу. Встречаемся мы в обед, в самом центре города. «Раcфэйсбучиваемся». Первая мысль: «И вот эта маленькая хрупкая женщина спасает детей-отказников, инвалидов, сама ездит в неблагополучные семьи и собирает средства?». Лина не дожидается вопросов:

— У нас в субботу было мероприятие в Dream City (за что сердечно благодарны руководству развлекательного заведения), вы, наверное, видели на фэйсбуке, мы собирали деньги на лечение темнокожего парня, Лео. Думали, что сделаем вечер в известном месте для респектабельной публики, подготовили такие классные джазовые и блюзовые композиции живой музыки, девчонки и парни из разных коллективов выступали на фоне видеороликов с Лео. Не поверите, за 6 часов мероприятия мы собрали всего 30 000. К примеру, в Чистяковской роще, где люди просто гуляли и бросали в боксы по 10-15 рублей, мы собрали за полдня около 80 000. Но что больше всего поразило: были среди слушающих люди, которые категорически отказались помочь, потому что Лео – темнокожий. Печально, что в глаза говорили: «Лео — гражданин другой страны, пусть ему другая страна и помогает».

Почему такая реакция? С кризисом поменялось отношение людей к благотворительности?

— Это не только с кризисом связано, много причин. Но если брать в общем нашу статистику — спад очень сильный. И тенденцию к ухудшению мы увидели сразу после присоединения Крыма. Бизнес стал перечислять деньги на «обязательные» программы, а на добровольные уже средств не оставалось. События на Украине тоже не прошли бесследно. Некоторые благотворители в лоб спрашивали, не пойдет ли помощь беженцам. А мы не помогаем беженцам, но не потому что не хотим, а потому что по уставу мы помогаем детям-инвалидам. Я как человек могу иметь свое отношение к беженцам, и сиротам, и пенсионерам, но как руководитель НКО я действую в рамках документов. Плюс для беженцев есть специальная государственная программа. И когда звонят беженцы, говорят: «Нам дали место в общежитии, а мы хотим снимать квартиру, помогите ее оплатить», — для меня это звучит странно. Может быть, это предвзято, но я больше радею за наши местные семьи, потому что я знаю, какие огромные проблемы у детей-инвалидов, у многодетных семей, дети даже не могут попасть в садик, потому что все места заняты.

Что уж говорить о периоде с декабря прошлого года: огромный провал в поступлениях денежных средств в связи с кризисом.

С бизнесом понятно — меньше денег, меньше пожертвований. С обратной стороны – возросла ли в кризис потребность в помощи?

— Существенно изменились запросы на оказание помощи. Если раньше просили в основном на лечение, на коляски, то сейчас резко выросло количество семей, которые просто просят продукты. Им реально не хватает денег на еду, и если в селе еще можно прокормиться с огорода, то в городе им очень тяжело. Мамы многие с детьми инвалидами дома, не работают, а папы… В большинстве семей, где есть ребенок-инвалид, папы нет. Потому что как только узнают диагноз — папы уходят. Есть, конечно, счастливые исключения, но они только подтверждают правило.

Почему так происходит? Нет настоящих мужчин у нас?

— Я как психолог, легко могу это объяснить. Для мужчины ребенок — это его достижение, гордость. Красивая жена, хороший дом, успешный ребенок. Если с ребенком проблемы — у него подсознательно чувство дискомфорта. Это не потому что он плохой, просто большинство мужчин в этом вопросе слабее. И еще огромную роль играет государственная программа реабилитации и поддержки этих семей. У нас ребенок-инвалид, если, конечно, это не успешная очень состоятельная семья, — это приговор к бедности.

У нас не готовят с детства к тому, что в жизни может быть все.

— Ты знаешь, я сейчас скажу жестокую вещь, но я искренне считаю, что прежде чем рожать ребенка, нужно мозгами, а главное, Душой, до этого дорасти. И дело не в возрасте. Есть 30-летние, которые абсолютно не готовы к материнству, к элементарной заботе, терпимости, принятию ребенка. Поговорка «Дал Бог ребенка, даст и на ребенка», — я ненавижу ее. Это апогей инфантильности: «Сейчас я рожу, потом разберемся, на бабушек оставлю или кто-нибудь поможет». И я сейчас не о инвалидах (это часто неожиданное горе), а о материнстве вообще. В нашей стране так нельзя. Я понимаю, если бы была поддерживающая государственная программа, серьезные детские пособия, качественная бесплатная медицина. У нас этого нет. И когда женщина осознанно, не имея элементарных гигиенических условий, средств на обеспечение уже имеющихся детей, а зачастую и мужа не имея, рожает третьего, пятого, — это безумие.

«Умиляет» позиция государства: отдавайте в приют, — отдают, по великой любви рожают снова, снова отдают…

А вот если бы такие мамаши платили алименты на содержание детей (и не три копейки), то наверняка бы задумались в следующий раз: купить бутылку или презерватив.

Они материнский капитал получают.

— Разве 300-400 000 — это деньги, на которые можно поднять ребенка, и тем более, с проблемным здоровьем? В «Синей птице» есть одна подопечная семья, они ждут 9 ребенка, мама вся измученная, худая, и уже есть один ребенок-инвалид. Они глубоко верующие, в семье явный домострой. Я к папе обращаюсь, говорю: «Что же вы делаете? Организм мамы не успевает восстанавливаться». А он мне гордо отвечает: «А у приятеля моего 10 детей, и сам Путин на встрече в Сочи жал ему руку и говорил что, такие люди — надежда России».

Что мешает людям, мечтающим о большой семье, усыновить ребенка?

— Ничего не мешает, просто это совершенно разные вещи. Чужого ребенка берут, чтобы отдавать ему, осознанно жертвовать собой для чужого человечка. А рожают часто для себя, для мужа, как продолжение рода, для преемственности поколений и т.д. Это тонкая грань, я не хочу никого обидеть. Но часто слышишь речи и про «стакан воды в старости», и что «у нас не хуже, чем у других». Когда с такими подсознательными целями рожают деток — это не плохо и не хорошо. А вот если усыновляющий родитель не осознает своих истинных потребностей в усыновлении — происходит замена понятий и разочарование в самом принятии некровного ребенка. Это отдельная большая тема, я могу как психолог и как мама, говорить об этом долго и глубоко.

В благотворительности, кстати, тоже происходит замена понятий. Благотворительность и фэшн, модное мероприятие — это разные вещи. Я всеми руками за то, чтобы о наших благотворителях знали, говорили, это нормально, и я готова на всех углах, сайтах и билбордах рассказывать о них — это пример для других. Но когда помощи оказывается на копейку, а значимость этому нарочито придается огромная — требуют себе кипы благодарственных писем: отдельно на коллектив, отдельно на руководителя, отдельно на управляющего, отдельно на хозяина бизнеса и т.д., просят чтобы мы пригласили телевидение — это уже неприятно, я стараюсь потом не работать с такими людьми.

Со стороны подопечных мы тоже смотрим кто и что просит. Сейчас детки все современные, им нужна техника — телефоны, планшеты, ноутбуки. И это не должно раздражать. Машинки и книжки просят мало: дети с онкологией лежат в больнице по году, они делают уроки на компьютере, поддерживают связь со сверстниками и т.д. Деткам с ДЦП зачастую невозможно писать рукой, а вот набрать пальчиком текст легче. И маме проще выскочить в магазин, если у ребенка есть телефон. Но бывают и возмутительные случаи: у нас одна мама ребенка-инвалида 6-ти месячного попросила в письме Деду Морозу навигатор в машину.

Такой подход требует постоянного «включения» в проблему. Кто может работать в вашей организации? Откуда ждать помощи?

— Я мечтаю, чтобы появился человек, который будет не просто приходить иногда на два часа в день, а готов полноценно и с душой работать «в теме» и на результат. Также очень надеюсь, что с приходом новой команды в руководство края ситуация взаимодействия НКО с органами власти изменится.

Нам нужна помощь властей. Я 4 года вела проект «Вторая мама» в инфекционной больнице, а потом нам закрыли туда доступ, администрация больницы не идет на контакт, мотивируя тем, что справляются сами. Но ведь для брошенного ребенка заботы много не бывает. А «Вторая мама» была первым таким проектом в России, потом пошла Москва, нам звонили, просили поделиться опытом: какие документы нужны в больницу, как работать с детьми, как искать средства. Сейчас проекты работают в Ростовской области, в Волгограде и во многих областях, и мы вправе гордиться своим опытом. Я уже была на приеме в Управлении по взаимодействию с НКО, просила о сотрудничестве в этом вопросе. Жду ответа. Мы сами все организуем, найдем средства, возможности, ресурсы — человеческие в том числе: просто дайте туда попасть. Мы нужны именно там, именно тем деткам. Мы, как и прежде, готовы обеспечивать их дополнительным питанием, одеждой, детской мебелью, игрушками, специальным медицинским оборудованием и тд.

Лина Скворцова


Психолог, руководитель НКО «Синяя птица»,
мама шестерых детей, двое из которых приемные,
один усыновленный.

Отказники лежат только в инфекционной больнице?

— Да, от ноля до года — только там. Они попадают с улицы, из роддома, из неблагополучных семей. Там их обследуют, если необходимо, туда приглашают специалистов из других больниц, лечат этих деток, делают им документы и дальше или передают в семью (что редко бывает), или в дом малютки, детский дом. Есть хосписные детки. Они лежат в детском отделении на Айвазовского в 3й горбольнице и в ЗИПе. Это совсем тяжелые малыши. Хотя все очень условно в этом мире. Мой ребенок тоже в свое время был признан хосписным. И это была одна из причин, почему он не попадал под усыновление. Я прошла 4 суда, чтобы забрать его в семью.

Тебе удалось поднять этого ребенка, это огромный труд.

— Да, он моя радость, душа моя. Ну проблемы со здоровьем никуда не делись, конечно, они врожденные и не лечатся нигде в мире, к сожалению. А мне говорили, что ребенок хосписный, через месяц умрет, а я его беру, чтобы сделать себе пиар на этом. Но вот уже 9 лет «пиар» с нами: вырос, возмужал, сравнялся со мной в росте, но для меня все тот же нежный малыш…

Большинство людей не верит даже в возможность добрых дел.

— Потому что у нас спекуляция на благотворительности. Вот эти девочки и мальчики на улицах, которые собирают пожертвования в боксы, как я на них злюсь! Я допускаю мысль, что все они могут не знать, в чем участвуют, но люди, которые проводят эти акции, — это мошенники, они нарушают закон РФ, их не интересуют ни вопросы нравственности, ни Божьи заповеди! Я сделала сканы объявлений на Авито, где самозванец набирал волонтеров для сбора средств — за 1000 рублей в день. Отправила в администрацию, жду ответа. Фонд Аурелия, Доброта, Добро, Счастливая семья, Молодежный комитет, Доброволец — все это мошенники! Эти организации не зарегистрированы на сайте Минюста, у них нет сайтов, нет отчетов. Бокс не имеют права носить в руках, он должен быть зафиксирован на поверхности, опечатан, рядом должны быть все документы и реквизиты организации, которая проводит акцию, все это очень серьезно. Чтобы где-то поставить бокс, мы проходим целый ряд процедур согласования.

И когда нас ставят в один ряд с такими уличными акциями и приравнивают к мошенникам, мне до слез обидно. Мы работаем практически круглосуточно, я езжу по всему краю, обращений очень много, а средств чрезвычайно мало. Мы работаем с краевыми детьми, с каждым из них можно познакомиться, приехать в семью. Я лично контролирую семьи — еду и смотрю, кому действительно нужна помощь. Есть ведь и случаи, когда ребенок инвалид, но семья ведет такой образ жизни, что нет смысла помогать — нужно сигнализировать в опеку, участковому и т.д. Есть и случаи откровенного мошенничества: сейчас можно любой документ подделать, в том числе и справки об инвалидности.

Для многих хлопотно покупать памперсы, лекарства, жертвовать деньги. Проще отвезти ненужные игрушки в детский дом.

— Детские дома — это отдельная больная тема. У нас в крае еще при прошлом губернаторе был принят закон об ограничении (а фактически о закрытии) доступа в детские дома. Нельзя просто приехать и привезти вещи, игрушки. Попасть в детский дом можно только с НКО, мы пишем заявку, при этом, мы не можем выбирать детский дом, которому хотим помочь. И кстати, и нам могут под благовидным предлогом (карантин, например) отказать. Я бы хотела поехать в отдаленные районы. Наши городские детдома — в них все есть, они образцово-показательные. Да, надо отдать должное бывшей команде края: теперь за каждым детским домом закреплены свои постоянные спонсоры, крупные компании, они выделяют деньги, и если эти деньги не доходят до детей — это не вопрос недофинансирования, это вопрос воровства. И посещая по работе многие детдома, я с радостью отмечаю, что в нашем крае уже нет учреждений без современного ремонта: окна пластиковые, есть компьютерные классы, все принадлежности. Но детям нужны не только вещи, им нужно общение. Они выходят из детского дома и не могут в магазине купить продукты, потому что никогда этого не делали, они абсолютно не социализированы. У нас запретили такую форму общения с детьми как патронаж. По официальной версии потому, что у детей стресс после посещения семьи. Доля истины в этом есть. Но если посмотреть статистику, в тот период, когда патронаж действовал, в разы было больше усыновлений и меньше детей потом возвращали. Ребенок мог общаться со своими потенциальными усыновителями, с домашними сверстниками, они могли присмотреться друг к другу. И даже если ребенок не попадал в эту семью, многие взрослые и дальше продолжали общаться с детдомовскими детьми, писать им, приезжать в гости или приглашать их к себе, поздравлять с праздниками и т.д. Ведь все люди разные, иногда можно не совпасть с ребенком в привычках, биоритмах, и не все списывается на плохую наследственность. У нас нет системы добросовестной профессиональной поддержки, людям просто некуда обратиться, если не складываются отношения с приемным ребенком. Если возникает непонимание, в большинстве случаев при грамотном подходе можно все решить. У нас была школа приемных родителей, где высококлассные специалисты, имеющие специализацию работы с приемными семьями, работали с ними бесплатно, а их труд оплачивали благотворители. Сейчас родителям в органах опеки рассказывают какие-то общие вещи, причем, никто не говорит о проблемах, с которыми придется столкнуться. Мы честно объясняли людям, что их ждет, и если на каком-то этапе родители говорили, что они не готовы, мы их поддерживали. И согласитесь, лучше остановиться на полпути к усыновлению, чем взять и вернуть: для ребенка это огромный стресс и предательство, а взрослому потом жить с этим бременем вины.

Что делать людям, которые действительно хотят взять ребенка, но не знают, с чего начать?

— Обратиться в районную опеку. Если потом возникают вопросы — ко мне.

Вас знает бизнес, активные краснодарцы, пользователи фэйсбука. А если семья живет в районе? В детский дом приехать нельзя.

— Должны быть информационные стенды, в администрации в первую очередь. Люди не привыкли сами искать и проверять информацию. Возвращаясь к сбору денег на улицах — это низкая культура наших людей, нежелание разбираться, куда идут средства, они просто хотят сделать пожертвование в надежде, что «Бог все видит», и это зачтется. С этой точки зрения — есть плюсы в том, что процедура усыновления непростая. Представьте, пришел в детский дом, выбрал, а потом что? Иногда приходят люди, не понимающие даже причину своего желания взять ребенка. Например, «жалко детей». А если он в твоей семье, уже не жалко? Нет правильной мотивации — начинается разочарование, отторжение, разговоры о плохой наследственности и тд. Усыновляя своего сына, я прошла такой ад – суды, проверки, — что это стало настоящим испытанием меня: насколько я готова, насколько мое решение обдумано. Я реализовала свою цель за полтора месяца — небывалый срок передачи в семью. Все, кто видел это со стороны, не верили в исход: я похудела до 48 кг, сутками не спала, но ведь главное — я сделала это!

Благотворители легко идут на контакт с вами?

— По-разному. У меня был случай, я пришла к директору одной крупной фирмы, у нас тогда был марафон по сбору средств для мальчика с онкологией. Она на полном серьезе запретила мне говорить название его болезни, потому что «все слова имеют энергетическую оболочку и сейчас все это останется в кабинете и его придется энергетически чистить». Бывает, только выбросишь просьбу в фэйсбук, уже отзыв, а бывает месяцами на историю нет отклика. Кто-то думает, что мы мошенники, кто-то слишком «духовен» для таких дел (все эти разговоры о карме и о заслуженном в прошлой жизни наказании — отдельная тема), кому-то некогда зайти на сайт и внести пожертвование, у кого-то просто нет денег.

Кубань ведь достаточно благополучный регион, при этом с благотворительностью у нас все непросто.

— Когда я первый раз приехала на ежегодную конференцию некоммерческих организаций, услышала нелестный комментарии о том, какой специфический у нас регион в плане благотворительности. Я часто с этим сталкиваюсь: иногда так и подмывает выложить фото разбитых машинок на трех колесах, переданных детям-инвалидам, или раскрашенных собственным ребенком раскрасок… Приносят большие пакеты из фирменных магазинов, а в них вещи, которые даже на тряпки не годятся: разорванные, истрепанные. Это не просто неуважение к тем, для кого они предназначены, это нечистое отношение к себе, к своей человечности. Есть и другие примеры, надо отдать должное: идеально собранные пакеты, все вещи постираны, наглажены, рассортированы, подписан пол и возраст. Я до слез благодарна таким людям, чувствуется, с каким Добром и заботой они помогают.

Многие против усыновления, потому что «не своя кровь». Как быть с такой точкой зрения?

— Да, наверно, это пошло со времен репрессий, когда в детдомах оказались дети врагов народа, репрессированных, и никто не хотел рисковать. Видимо, это передается из поколения в поколение. Хотя, во многих регионах не так. В Питере, в Москве, к примеру, — там европейский подход к самой идее благотворительности. Если здесь приходится писать, просить, уговаривать, то там любая уважающая себя организация ведет свою благотворительную компанию, это часть имиджа. Во многом и позиция власти важна. Если у нас в регионе будут пропагандироваться идеи усыновления, идеи благотворительности в общем (а не только интересы отдельно взятой благотворительной организации с известным названием), о них будут говорить в том же объеме, что и о казачьих традициях,например, — многое может измениться. Когда работал наш проект «Школа приемных родителей», и при поддержке администрации шла активная пропаганда усыновления, росло число семей, которые брали детей, потому что люди видели положительные примеры, могли в неформальной обстановке общаться друг с другом, делиться опытом.

Лина Скворцова


Психолог, руководитель НКО «Синяя птица»,
мама шестерых детей, двое из которых приемные,
один усыновленный.

Ребенок, которого усыновили, должен знать, что он не родной?

— Мое мнение — да. Независимо от того, помнит он свою прежнюю семью или детский дом, или нет. Даже если малыша взяли совсем крохой, — со временем надо найти возможность и слова и рассказать ему. Ребенок имеет право знать свою личную историю, свою судьбу. Нельзя брать на себя функцию Бога и менять то, что он по какой-то причине допустил.

А если ребенок захочет найти своих биологических родителей?

— Да, может быть и захочет. Но в ваших силах выстроить с ним такие отношения, в которых вы всегда будете ближе, ценнее, роднее, чем кто бы то ни было.

Это сложнее, чем промолчать.

— Конечно. Вообще, поступать по чести намного сложнее, чем выдумывать или замалчивать.

А что делать со взрослыми детьми? Их редко усыновляют. Твоя старшая приемная дочь и ее брат попали к вам в семью уже подростками. Как взаимодействовать с ними?

— Дружить. Не надо пытаться замещать подростку маму или папу. В первую очередь, надо стать его другом, подать пример. Им нужна помощь в выборе профессии, нужны советы в разных сферах жизни.

Дети — это личности, они достойны уважения. С подростками, конечно, сложно. Принимающие родители должны быть хорошо подготовлены и понимать, на что они идут. Мне было безумно тяжело тогда, это отдельная большая тема.

Кстати, нужно понимать что, среди подростков много тех, кто не хочет в семью. Они не видят смысла что-то менять на пару лет, они привыкли к образу жизни и формату отношений в детском доме.

Если родители решили усыновить ребенка, как не травмировать родных детей?

— Учитывать их мнение.

Если родной ребенок против?

— Однозначно нельзя. Будет конфликт принимающего и принятого. Для этого и должна работать соответствующая психологическая консультация: помогать всем членам семьи и на всех этапах.

А если ребенок согласен, а через время понимает, что он теперь не единственный, и начинаются проблемы?

— Еще раз: при профессиональном сопровождении семьи должна быть и подготовка кровного ребенка, и родителей. Заранее нужно проработать все варианты, объяснить ему, что его ждет. Ребенку нужно честно все рассказывать, не преувеличивая, не приукрашивая, объясняя почему родители идут на этот шаг.

Какие могут быть плюсы для семьи, когда в нее попадает приемный ребенок?

— Мне сложно сказать про все семьи. На своем примере: у меня трое кровных детей и своих кровных детей любишь, потому что это «твое», потому что они похожи на тебя или на твоего любимого человека, это часть тебя, и любовь эта не удивляет, она ровная, спокойная, теплая, она всегда с тобой.

Часто кровного ребенка до определенного возраста даже не воспринимаешь, как отдельную личность. А когда ты берешь ребенка в семью, потому что ты любишь — это такое очень живое, ощутимое чувство, оно другое. Ты начинаешь прислушиваться к себе и даже не понимаешь, откуда в тебе эти краски, эти оттенки, полутона чувств. Ты сам себя открываешь. А когда в тебе однажды что-то щелкает, и ты понимаешь, что ты действительно любишь незнакомого малыша и готов дарить ему мир ежечасно, до последней капельки твоей крови — это удивительно и светло.

Это как при прочтении книги в пятнадцать лет, в тридцать, в пятьдесят: один и тот же, казалось бы, текст, а образы, эмоции, смысл, мысли, чувства разные, — каждый раз глубже, осознаннее, чувственнее. У меня никогда не было цели усыновить ребенка. Если бы мне сказали о приемных детях 30 лет назад, — я бы не поверила: общение, друзья, парашюты, мотоциклы. Но жизнь, она такая штука: все расставляет по своим местам. И за свое место я благодарна Богу.

Ты женщина, и тебе удалось поймать эту «волну», у тебя инстинкт. Как мужчине принять чужого ребенка?

— Наверно, у всех мужчин по-разному. Расскажу о нас: я несколько лет уже работала с детьми и при желании могла выбрать себе ребенка не раз. Но полюбила я именно своего сына. Пришла и сказала об этом мужу: «Это мой ребенок, просто по каким-то загадочным обстоятельствам он родился у другой женщины». Муж воспринял это предсказуемо и сказал: «Или я или он». На эмоциях я предложила «собирать вещи». Был серьезный разговор, но я приняла решение, что с ним или без него — я возьму этого малыша. Наутро муж решил поехать посмотреть на ребенка, ему стало интересно, на кого же я «променяла» семейную жизнь. Тогда Илюшу невозможно было не принять: маленький, худенький, весь в ранках, в два годика не умеющий сидеть и произносить звуки (храню ту медкарту где указан диагноз: синдром Маугли). Надо отдать мужу должное: в итоге он привязался к малышу, и все эти годы заботливо к нему относится, за что я ему очень благодарна.

В неполную семью можно взять ребенка?

— Да. С хорошей юридической подготовкой все можно сделать. Проблема в другом: у вас должны быть материальные и временные возможности проводить с ним хотя бы полдня в течение первых 9 месяцев. Ребенку надо адаптироваться, оттаять, а потом уже вы сможете ждать от него контактность, интерес к учебе и т.д. У него обязательно будет период внутренних переживаний, это может отражаться и на поведении, и на физических реакциях.

Если решили усыновить ребенка — какой возраст оптимален?

— Любой. В любом возрасте свои минусы и свои плюсы. Зависит от многих факторов: вашей психологической подготовки, времени, возможностей. До года сложно выявить скрытые проблемы со здоровьем. В три-пять уже, в общем, понятна картина, хотя генетика может дать о себе знать и позже. К 5 годам ребенок вполне контактен, можно понять, подходить ли он вам по складу характера. Не надо бояться ЗПР, практически у всех деток стоит в карте этот диагноз, в доброжелательной обстановке и с соответствующим подходом он часто уходит. По поводу других диагнозов — надо консультироваться с независимыми комиссиями, чтобы рассчитать свои силы.

Ты сам не можешь выбрать детский дом и ребенка?

— Нет. Направление дает государство. Необходимо сдать пакет документов и получить направление в определенный детский дом, где вы можете посмотреть трех детей. Если ни один ребенок вам не подошел, вы через год снова собираете пакет документов и начинаете все заново. При доброжелательном подходе к сотрудникам (в детдомах тоже работают люди, которые переживают за малышей и желают им обрести любящую семью), можно договориться о знакомстве с другими детьми. Правда, сама процедура искажает информацию о ребенке: его приводят в кабинет директора, малыш вынужден стоять и отвечать на какие-то вопросы. И непонятно, какой он естественный, какие у него особенности, привычки, наклонности и т.д. В идеале (например, в московских детских домах) потенциальным родителям разрешается приходить и со стороны наблюдать как дети играют, кушают, занимаются: для лучшего понимания личности ребенка.

Есть ли возможность усыновить ребенка из другого региона, выбрать из федеральной базы?

— Есть, но это более сложная процедура. Нужно за каждой бумажкой ездить в этот регион. Это немалые затраты — и материальные, и временные.

Если у ребенка что-то случилось с родителями, но есть близкие люди — родственники, крестные, друзья семьи — могу ли они стать приемной семьей?

— Могут, но им так же придется собирать весь пакет документов. Хотя, конечно, близкие отношения с прошлой семьей ребенка дают приоритет.

Школа знает о том, что ребенок усыновлен?

— Если у вас уведомление об опекунстве — да. Если ребенок усыновлен — в принципе, может и не знать. Но ребенка из детдома нужно активнее готовить к школе, есть и отставания в развитии, и разница в программах.

Лина Скворцова


Психолог, руководитель НКО «Синяя птица»,
мама шестерых детей, двое из которых приемные,
один усыновленный.

В городе есть объединения, где приемные родители могут общаться?

— Я о таких не знаю. Мы в «Синей птице» готовили приемных родителей, но сейчас нет финансирования, и этот проект приостановлен. Наши психологи, юристы, волонтеры собирались раз в месяц с приемными родителями и делились опытом, это очень помогало.

Государство поддерживает семьи, в которых есть приемные дети?

— Да, порядка 7 000 р. — пособие на ребенка и около 6300 р. — «зарплата» родителя -воспитателя. В приемной семье ребенок пользуется льготами: место на бюджете в институте, общежитие, квота на операции. Но при усыновлении все льготы отменяются.

В чем еще разница между приемной семьей и усыновлением?

— Усыновленный ребенок имеет право не общаться со своими биологическими социально неблагополучными родителями. В приемной семье кровные родители, даже если они алкоголики и наркоманы, всего лишь ограничены в правах, они могут в любой момент инициировать общение с ребенком.

У тебя четверо детей, четыре собаки, множество котов, дом. Расскажи, как ты все успеваешь?

— Собаки у меня тоже все появились волею судеб, у каждой своя непростая история. Люблю свой сад, пруд с толстыми рыбами, черепахами. Котов натаскали дети: на сегодняшний день я даже не знаю их точное количество: живут во дворе, на вольных хлебах, зову кормить — приходят. В доме два упитанных сфинкса и персидская кошка. Я не знаю, как я все успеваю. Бывает, иногда совсем тяжело: за всеми помыть, всех искупать, покормить… Когда у меня стресс — я убираю, готовлю, рукодельничаю и так успокаиваюсь. Домашних привлекаю, но не настаиваю. Жду: вот будут у меня невестки — одна будет шить-вязать, вторая — кушать готовить, третья — стирать-убирать, а еще лучше я всех отправлю гулять и сама все сделаю.

Ты строгая мама?

— Не знаю. По поводу чистоты — да, по поводу учебы — не приоритет. И мы с учителями моих детей неоднократно сталкивались по этому вопросу. Мне важнее психологический комфорт ребенка, чем его оценки в дневнике. Мой сын, ему сейчас 24 года, в 7 классе ушел на домашнее обучение. Мы в Прикубанском округе были первые, кто ушел из школы не по состоянию здоровья, а по собственному желанию. Меня все осуждали. В итоге я совершенно не пожалела. Он за два года окончил три класса, сам дополнительно выучил французский язык. Я считаю, что ребенка нужно учить не формулам, а человечности. Я рада, что мои дети открыты, они рассказывают мне многое, советуются, я знаю все новости — школы, друзей. В мужские вопросы я, конечно, не лезу, но когда нужна помощь — рада доверию между нами. Недавно друга сына учила водить мотоцикл. Вообще, приятели моих детей любят со мной посекретничать и посоветоваться, я ценю такие дни, когда к ребятам приходят друзья, все сидят у нас в беседке, разговаривают, планируют будущее, мечтают. Мне кажется жизнь и состоит из таких мгновений: стоишь у окна, пьешь кофе и видишь, как взрослеют твои мальчики…

Не все родители разделяют эту точку зрения, некоторым от детей нужны в первую очередь результаты — оценки, достижения.

— Взрослым тяжело понять, мы выросли в СССР, сдавали нормы ГТО, нас приучали жить в оценочной системе. Но ребенок не готов к тому, что родные люди тоже его оценивают. Если ты учишься хорошо — я тебя люблю, иначе — не люблю. Любовь в этой системе воспитания надо заслужить, но это в корне неправильно. Отсюда конфликты поколений, непонимание, агрессия, ранние суициды, наркомания. Взрослые не понимают, что их дети им ничего не должны, потому что старшее поколение воспитывали так, что они выросли в системе «должен».

Как ты относишься к проблемам и трудностям?

— Проблемы — это повод работать c своим эго, с обстоятельствами, с принятием неизбежного или с поисками ресурса для отстаивания Цели — для достижения. Когда ко мне на консультацию приходят с надуманной проблемой, что называется «вы же психолог, станцуйте мне за мои деньги» — мне жаль своего времени, я отказываю в сопровождении. А вот если нужна помощь, и человек готов работать — рада идти с ним к результату.

У нас нынче модно быть в депрессии.

— Мне везет: обычно я общаюсь с людьми, которые если и говорят о проблемах, то исключительно с целью конструктивно их решить. Когда ты здоровый дееспособный человек, у тебя есть крыша над головой и еда, твои близкие здоровы и т.д., а ты в депрессии, — это повод поискать, чего же тебе в самом себе не хватает. Меня удивляет равнодушие современного общества. Люди часто замкнуты, они не общаются и не реагируют на мир вокруг, уходят в свои телефоны и планшеты. Я бы не хотела такой жизни, она меня пугает. Человек — живое существо, способное реагировать, созидать, стремиться, и странно не пользоваться этими дарами Бога.

Тебе комфортно жить в Краснодаре?

— Не всегда. Я отдыхаю душой в Питере, мне кажется, я там жила в прошлой жизни. Люблю Казань, там настоящий благородный восток. Люблю среднюю полосу — там русская культура. Карелию очень люблю. Я много ездила с лекциями и семинарами (до Илюши) и могу сравнить. В Краснодаре часто «встречают по одежке». Много показного и оценочного, слова расходятся с действиями. Часто слышу: «Я хотел бы помочь, но…..» . Хочешь — помоги, не всегда помощь — это большие деньги, да и не всегда это деньги.

Я практикующий психолог, наши семьи сегодня — это отдельная история, у каждой свои проблемы, травмы, особенно сложно с женщинами. Иногда я смотрю на родителей, и понимаю, почему у них больной ребенок. И почему у этого ребенка нет шансов выздороветь. Инвалидность, она же тоже разная бывает. Делают операцию — одним помогает, другим нет. Много зависит от мамы ребенка: у нас учат всем специальностям, кроме самой важной — быть любящими родителями. Даже здоровых детей коверкают, ставят в рамки, постоянно сравнивая с другими: вот мальчик хороший, а ты? Из семьи ребенок переходит в школу — и там ему тоже внушают, что он должен соответствовать чему-то, что его особенности — это неинтересно, что нужно быть как все. Мы с детства ломаем личность, индивидуальность детей, все время что-то требуем, а их (независимо от возраста) нужно обнимать, держать за руки, смотреть с ними на звезды, кататься на качелях, запускать воздушные шары, быть рядом. Просто любить. Не за что-то, а просто потому, что твой ребенок у тебя есть.

Когда я устаю — сажусь в машину и еду к морю. Часто это бывает ночью. Разговариваю с собой, иногда плачу. Я очень люблю фильм «Достучаться до небес». Все очень хрупко в нашей жизни: мы отвечаем за свои решения и поступки, стремимся быть честными перед собой, беречь тех, кто рядом. А боль, которую удалось перенести достойно, — это авансовый платеж за Жизнь. Я знаю: за мудрость и благодарность обязательно воздастся. Дорогие «вещи» дорого стоят.

Я смотрю на Лину и думаю о том, как много остается «за кадром», — нет жалостливых историй, нет ее личных трудностей, которых, очевидно, предостаточно. Мы сидим, беседуем, часто смеемся, рассматриваем фотографии счастливых детей и смешных толстых собак. А потом у Лины закончится отпуск, она поедет в детскую онкологию и будет держать за руку еще одного слабого малыша, наблюдая «за огромным огненным шаром, как он тает в волнах.

И еле видимый свет, словно от свечи, горит где-то в глубине».

Если вы хотите помочь подопечным деткам, хотите сотрудничать с благотворительной организации «Синяя Птица» или готовы стать приемными родителями — пишите Лине Скворцовой

Фото: Шевкет Каляк

Лина Скворцова


Психолог, руководитель НКО «Синяя птица»,
мама шестерых детей, двое из которых приемные,
один усыновленный.

На главную